Одна из тысяч….


Автор: Эрик Петров

В больницу к пожилому человеку пришла посетительница. Как оказалось, к нему только она и ходит.
– Папа, бананы назад не понесу, – настаивает женщина средних лет, присевшая на кровать к старичку. – Они, говорят, для сердца очень полезные.

– Да какие-то скользкие и липкие, – капризничает дедок, – ну совсем как мерзлая картошка. Я еще в детстве досыта наелся их, мерзлых картошек-то.
– Надо тебе обязательно есть бананы, – наставительно говорит женщина и выгружает из сумки баночки и свертки. – Тут пельмени еще горяченькие принесла, давай поешь.
Дед оживляется и с аппетитом уплетывает пельмешки, только ложка звенит.
– Тебе медку принести? – интересуется женщина.
– Ага, – соглашается дедушка, – и колбаски вареной. Копченую-то зубы не берут, ты ведь знаешь. И воды еще минеральной без пузырей. Поняла? Рубаху постирала? Ой, Валь, ну чё ты зеленую-то несешь? В клетку надо – она к телу приятней. Завтра принеси, да смотри ту самую – мягёнькую, клетошную.
– Ладно, ладно, все поняла, – улыбается женщина.
Затем, обращаясь ко всем обитателям палаты, откланивается:
– Выздоравливайте, пошла я. Может, кому чего принести? Нет? Ну, тогда до свидания.

***

Спустя некоторое время, когда шаги посетительницы затихли в коридоре, пожилой мужчина – Виктор Петрович, которого почему-то никто не навещает, позавидовал вслух деду:
– Никитич, дочь-то у тебя какая заботливая!
– Ну, – буркнул Никитич и отвернулся к стенке.
– Каждый день ходит, – не унимался сосед по палате, – и такие тебе разносолы носит – как царю персидскому. Молодец! Скажи-ка, Никитич, как таких заботливых детей воспитывают? У меня чего-то не получилось – никакого к отцу уважения.
– Да у меня тоже три балбеса, – нехотя выдавил погрустневший Никитич. – Три сына выродил – излом да вывих, перед людьми порой стыдно становится.
– Погоди, погоди, – заморгал настырный сосед, – а Валентина-то разве не дочь?
– Да кабы дочь! – горестно махнул рукой Никитич. – Сноха она мне. Не получилось у нас дочерей со старухой. Я-то, дурак, по молодости гарцевал перед мужиками, у кого девки рождались: «Бракоделы, етит твою в корень! То ли дело у меня – три богатыря!» Старуха, правда, расстраивалась: надо дочку, с кем доживать будем? Да какая, говорю, беда – уж, чай, не бросят. Три снохи будет – чем не дочери? Ну, так вот Валька-то мне сноха и есть.
– Ну, так что ж, тоже неплохо, – успокоил старика сосед. – Считай, сыну повезло – такую хорошую жену нашел. Не каждая ведь сношка нашего брата – старика жалует.
– Дурачина он, мой Серега-то! – в сердцах бросил Никитич. – В детстве дрыном пороли мало – ума совсем нет. Он ведь, козел безрогий, эту Вальку чай еще лет двадцать назад на одну брандахлыстку променял. Лахудра – не дай Бог, говорить про нее не хочется! Говорил ведь ему:«Глаза-то разуй, эта мокрохвостка Валюшкиного мизинца не стоит! Локти потом кусать будешь!» А он – «Не твое, батя, дело, сам знаю, как жить». Ну и что? После этой голоштанной у него уж с пяток мимолетных сменилось. К Валентине подкатывался: давай вместе доживать будем. А она го-о-ордая – молодая, говорит, не нужна оказалась, а теперь-то зачем? Бывшая она мне сноха, понимаешь?
– Дети-то есть у них? -включился в разговор еще один сосед по палате.
– Нету, – тихо выговорил Никитич. – Когда Серега пятками сверкнул, у нее прежде времени роды случились. Ребеночка не спасли, а Валька больше замуж не ходила.
– Смотри, какая женщина, – протянул в задумчивости начавший разговор с Никитичем Виктор Петрович. – Уж столько лет с твоим сыном не живет, а тебя в больнице навещает и еще вот папой зовет. Может, ей от тебя что надо – ну, деньги или дом, наследство какое.
– Ох, мужики, – протер лицо, будто умыл, ладонью Никитич. – Если все рассказывать, так дня не хватит. Я ж говорю: сыновей у меня трое. Про Серегу уже вам доложил – пустой мужик, хотя вроде все с шуточками-прибауточками, много не пьет, бабы его любят. А ради чего живет – ни дома, ни детей, ни работы путной. Второй сын в Подмосковье обитает – уж лет 20 дома не бывал, ничего про него не знаю, даже на материны похороны, стервец, не приехал – жена, говорит, не отпустила, далеко да дорого, мол.
Вы таких мужиков видали, чтобы ими жены в таких делах крутили?! Вычеркнул я его из памяти. Не простил. Он, по всему видать, тоже меня вычеркнул.
Младший недалеко живет, да толку от него никакого нет – оба с женой пьют. Детей тоже у них нет.
Когда моя супружница померла, я весь как-то растерялся, хоть ложись и сам помирай. Она вот нечестно со мной поступила – всю работу домашнюю сама делала, меня ничему не научила: блина не испеку, каши не сварю. Помучился немного и пошел проситься в Дом ветеранов. А там история длинная, вопросы разные обидные задают: почему, мол, имея трех сыновей, рассчитываете только на государство? А одна такая тощая, вредная еще укорила: «Воспитывать надо лучше, тогда на старости лет такого не приключится». Психанул, обматерил там всех и ушел…
Наутро Валентина объявилась. Пошли, говорит, папа, ко мне, поживешь, сколько захочешь, а там посмотрим. Мне тогда до того плохо было, что гордость в карман засунул и пошел к ней.
– И давно живешь? – поинтересовался Виктор Петрович.
– Два года. Она меня не гонит. Живи, говорит, и мне веселей. Кормит вкусно, все у нее всегда подшито-пришито, порядочек в доме. Пенсию отдаю – не берет, только на продукты да вещи какие мне же купить. Надумал дом на нее свой оформить, а она ни в какую: у тебя, говорит, наследников и без меня хватает. В больницу вот второй раз попадаю – возраст ведь у меня уже нешуточный – 74 годочка. Так Валька ходит каждый день, все свеженькое приносит. Чего не жить? А у меня заноза в сердце – это ведь мой Серега – олух царя небесного – обидел такую женщину, жизнь ей сломал. А чего я сделать могу? Когда защемит внутри, худо станет, я как бы грубинки в речь подпущу, нарочно скапризничаю – она лишь улыбнется. Вот такая история приключилась.
– Святая она у тебя, Валентина-то, – кто-то произнес задумчиво. – Я думал, таких баб не бывает.
– Святая женщина, – озарилось каким-то необыкновенным светом лицо Никитича. – Не знаю только, за что мне, грешному, послал Бог такое. Тут как-то при Вальке стал Серегу костерить: растакой-такой бестолковый,мол, душа пропащая! А она отмолчалась маленько и говорит: «Да нет, папа, он неплохой. Себя все найти не мог. А как потерянным жить? Теперь вроде все про себя знает, а волосы-то уже седые. Жалко мне его…» Смотри-ка: она его еще и жалеет! Я вот думаю, мужики, может, случится такое приключение, что возьмет она Серегу к себе. Я бы умер тогда со спокойной душой…

***

Дверь палаты приоткрылась, и вошел мужчина в белой больничной накидке. Окинул взором присутствующих, поздоровался и двинулся к Никитичу:
– Салют, батя! Я из командировки примчался. Ты чего это, каким местом заболел? Кровь плохая? Дак почистим, не переживай! Я уже завтра хотел к тебе, а Валька пристала: отнеси папе рубаху в клеточку, она мягкая, к телу приятная. Давай, надевай! О! Шик-блеск! Ну, ладно, поскакал я домой. Валька-то знает, чего тебе принести? Завтра я к ней заскочу, может, вместе и придем.
Обряженный в свою любимую «клетошную» рубаху, Никитич молча лежал, отвернувшись к стенке. И никому из присутствующих не хотелось нарушать установившуюся вдруг тишину. Каждый посвященный в дедову историю желал такого ей конца, какого заслуживали все ее герои.
И все понимали: сноха Никитыча Валяженщина на самом деле святая, каких сейчас очень редко встретишь. Она, пожалуй, и на самом деле одна из тысяч женщин.

Источник


Оставить комментарий